Былое и думы

Чёрный пёс – Петербург.

Глава 1. Как всё начиналось

Самолет набрал высоту. Мы летим. Я и Саша Диденко. Сводный отряд николаевских фэнзинёров. Фэнзинёры – это такие странные люди, которые выпускают любительские журналы – фэнзины. Их читают только фэны (не путать с "фанами" – футбольными болельщиками и "фенами" – бытовыми электроприборами для сушки волос). Фэны читают фантастику – книжки, где про звездолёты, машину времени и говорящих дельфинов. Весьма глупое, надо сказать, занятие, как чтение надписей на спичечных коробках. Впрочем, выпускать любительские журналы – не намного умнее.
Я почему-то волнуюсь. Я боюсь летать на самолёте, но пока об этом не догадываюсь. Семь лет панического ужаса еще ждут впереди. Саша спокоен. Он всегда спокоен. До сих пор удивляюсь – какие мы разные. Саша – полноватый, вальяжный. У него семенящая походка. На круглом лице с мягким подбородком большие очки в роговой оправе. Часто и громко шутит. Громко смеётся над своими шутками. Почти не пъёт, что трудно представить. В общем, типичный Бальзак.
Я – полная противоположность. Невысокий, худощавый. Даже скорее худосочный. На лице только усы. Очки не ношу по причине стеснительности, поэтому часто на улице не узнаю знакомых. Они искренне обижаются. Когда хожу, слегка подпрыгиваю. Остроумен, но из того разряда, которые "после драки". В малознакомой компании теряюсь и предпочитаю молчать. Типичный Драйзер.
Мы делаем очень маленький журнальчик тиражом примерно в сто экземпляров (ха-ха!) с дурацким названием "Страж-Птица". Мы им гордимся. Мы ощущаем свою принадлежность к большому и важному делу. У нас даже есть мобильный отряд "огневой" поддержки – Шелухин, Шиндеровский и Шаганов. Редколлегия, но без права голоса. Талантливые ребята. Рисовать, петь, декламировать, лепить фиги из пластилина, забивать шурупы, вышивать крестиком и ремонтировать пишущие машинки – всё умеют делать. Шиндеровский еще и психиатр. Очень гостеприимный человек. Для друзей всегда найдет койку в стационаре…




Глава 2. История одного города

Февраль 92-го. Украина проголосовала за Незалежность и Самостийность. Самолёты пока летают, но еда из магазинов уже разбежалась. На всякий случай. Видимо, опасается за свою жизнь.
Махнув крылом, самолёт лег на курс. Солнце заглядывает в салон. За бортом нешуточный мороз. Пятьдесят градусов. Зима, даже на юге Украины, суровое время года.
Наш путь лежит из Николаева в Питер. Есть мнение, что Питер – это наше ВСЁ. Никто не знает откуда оно взялось. Оно есть. Оно ширится и крепнет. Многие искренне верят. Особенно питерцы. Договорились считать Питер чем-то вроде Мекки российской фантастики. Странные они – эти питерцы. Угрюмые, важные и хмурые, как небо над Финским заливом. Ходят по улицам и стучат в барабаны. Распространяют мнение.
Слабовольные фэны из других городов раз в год бросают все дела и рвутся в Питер. Хотят тоже прикоснуться к "святым мощам". У мусульман это называется "хадж", у фэнов "конвент". Совершившие многократное паломничество безвозмездно причисляются к лику святых. Локального, естественно, употребления. Ничего удивительно, что и мы не устояли перед соблазном. Я еду в Питер третий раз. Саша второй. Нас в Питере уважают. Мы на особом счету. Обещают принять, как почетных гостей. Для тех, кто не в курсе: почетный гость размещается и кормится за счет организаторов мероприятия. Мы люди небогатые. Если не сказать бедные. Поэтому первый тост за Андрея Николаева, который искренне любит "Страж-Птицу".
Николаев большой, бородатый, шумный и добрый. Саша Сидорович, который там главный, худой и не очень добрый, хотя иногда отпускает бороду. Он нас не любит, но прислушивается к мнению Николаева. Еще он прислушивается к мнению Бориса Натановича Стругацкого, который в свою очередь прислушивается к мнению всё того же Николаева. А мнение Бориса Натановича – не фунт изюма. Весомое такое мнение. Стругацкий для любого здравомыслящего любителя фантастики больше, чем ВСЁ. Больше, чем Пушкин, Сервантес и Гомер, вместе взятые. Такой вот круговорот мнений в природе.
Мы раздуваемся от важности. Ремни безопасности критически растягиваются. Мы поднимаем стаканчики с минералкой за здоровье Андрея Николаева. Диденко смотрит на меня хитрым глазом и предлагает эти стаканчики вульгарным образом прихватить с собой. Я удивленно кручу их в руке. Обычная аэрофлотовская пластмасса. Воровать по мелкому – это пижонство. Диденко не согласен. Говорит: "Подарим Николаеву". Николав, мол, десять лет мечтает стянуть в самолёте стаканчики, но воспитание не позволяет. Саше воспитание позволяет. Он украдкой сует их в сумку и невинно улыбается стюардессе.

Глава 3. Заколдованное место

Садимся в Пулково. Я зажмуриваюсь. По статистике это самая опасная часть полёта. Садимся благополучно, что обнадёживает. Говорят, хорошая примета. Питер - не конечная цель маршрута. Проходим его транзитом. Отчаянно кручу головой, силясь разглядеть архитектурные красоты Зимнего и Смольного. В полном восторге от Зимнего. Делюсь своими впечатлениями с Сашей. Он говорит:
- Это не Зимний, а гостиница "Интурист".
Все равно я в восторге.
Времени в обрез. Главное, не упустить из вида Диденко. Без него, как без рук. Он – Сусанин в седьмом поколении. Куда, зачем, сколько, почем – знает всё. Задача минимум – добраться в курортный поселок Репино на берегу Финского залива. По агентурным данным именно там со вчерашнего дня проходит мероприятие с туманным названием "Интерпресскон-92". Для этой благородной цели организаторы арендовали Дом Творчества кинематографистов. Звучит очень внушительно. Чувствуется твердая рука Бориса Натановича. Из Питера выписана даже телевизионная группа "Пятого канала".

В Репино ходит какая-то электричка. А там еще от платформы шагать минут двадцать. Путь неблизкий. Расслабляться некогда. Саша и не расслабляется. Находим электричку. Находим платформу "Репино". Я с сомнением смотрю в темноту февральской ночи. Под куртку забирается промозглый ветер с Финского залива. В электричке было гораздо уютнее. Тепло, светло, а тут два фонаря и те по краям. Саша решительно движется по узкой тропке между сугробов. Иду за ним. Он Сусанин. Он герой. Он что-то ищет в сугробе. Говорит:
- Здесь должна быть стрелка.
Помогаю, чем могу. Стрелки нет… Расширяем круг поисков. Наконец, я обнаружил стрелку. Очень обрадовался. Оказалось – не та. Нужная нам стрелка сделана из бумаги и не имеет отношения к железной дороге. Я разочарован. Предлагаю положиться на удачу. Удача, естественно, выводит к магазину. Чувствуется, что мы нашли самое популярное место в посёлке. Аборигены так и мелькают от двери к прилавку. Почему-то никто не знает, где находится Дом кинематографистов. Вернее, знают, но не точно. Машут руками, спорят друг с другом. Причем, машут в трех направлениях. Странные в Питере кинематографисты. Им одного Дома мало.
Идем по самой освещенной дороге. Через двадцать минут натыкаемся на стрелку. Она прибита к дереву гвоздем и показывает в обратном направлении. Упрямо продолжаем движение, опрашивая встречных. Они машут руками. И опять в разные стороны. Еще через двадцать минут, сделав круг, возвращаемся к знакомой стрелке. Я замерз и начинаю нервничать. Предлагаю компромисс – идти по стрелке. Идем… Долго идём. Упираемся в общественный туалет. Дальше дороги нет. А вот и магазин. Кажется, мы здесь были…

Саша угрюмо высказывает свое мнение. Я соглашаюсь. Я устал, хочу есть и за тарелку супа готов на все. Ну, почти на всё. В походке уже нет былой упругости. В голову приходят разные нехорошие мысли. Фонари кончились. Пошли занесённые снегом щитовые домики. Радостно бросаемся на одинокого прохожего. Он шарахается. Рассказывает, как пройти к Дому кинематографистов, и при этом нервно оглядывается по сторонам. Странный какой-то народ проживает в Репино. Цель близка. Я её чувствую. Нужно лишь приложить еще немного усилий. Предлагаю идти на звук. Любителей фантастики, собранных в одном месте, всегда сопровождает характерный звук бьющегося стекла. Это почти аксиома.
Еще двадцать минут слепого блуждания. И вот сквозь ночной мрак мелькает огонек надежды. Среди темных коттеджей возвышается высокий корпус. Там слышна музыка. Там ходят люди. От радости, теряя голову, бросаемся напрямик. Снег почти по пояс, но нам наплевать. С ходу форсируем какой-то незамерзающий ручей. Находим дырку в заборе и без сил падаем на пороге Дома Творчества кинематографистов. Время 21-00. На ужин мы опоздали…

Глава 4. Маппет-шоу

Недобрый Сидорович, на удивление благодушен. Нас заселяют в хороший номер. Двухместный, но большой и с диваном. Как потом оказалось, вчера подавляющее большинство заселяли в такие же номера, но по трое. Мы будем жить вдвоем. Иногда полезно приехать последним.
Диденко вернулся с приятной новостью. Весь бомонд отмечает День рождения. Новорожденных двое – Дима Можаев и Дима Клязьмин. (Интересно, а есть такая река Можай?) Спрашивает:
- Пойдём?
- Конечно, пойдём! – отвечаю я.
Очень хочется кушать.… За сдвинутыми столами много знакомых лиц. Никто не ожидал увидеть нас в добром здравии. Особенно удивляется Николаев. Он знает, что Ларионов забыл развесить стрелки. Пошел, значит, развешивать. Дошел до магазина и остался там навсегда. Попросил политического убежища.
Дарим именинникам по свежему номеру "Страж-Птицы". Они делают вид, что очень рады. Дима Клязьмин из Москвы. Это само по себе говорит о многом. Он очень громкий и хитрый. Можаев из Киева. Он большой, мягкий и добрый. Как Николаев, только вместо бороды носит лысину. У него есть квартира в Киеве, на Подоле. Там останавливаются все, кому не лень. Можаев их терпит и даже кормит. Совсем нахальные остаются надолго. Абсолютный рекорд по проживанию в квартире Можаева в средней весовой категории установил молодой писатель Воха Васильев. Видимо, это впоследствии помогло ему добиться популярности.

На столах много рукописей и мало закуски. Сказывается присутствие писателей. Читают все одновременно. В кресле Владимир Михайлов. Патриарх российской фантастики. Свернулся калачиком и мирно спит. Он старенький. У него от чтения быстро глаза устают. С двух сторон предлагают разные рукописи – на выбор. Мне все равно. Я налегаю на закуску, пока не кончилась. Атмосфера лёгкая и непринуждённая. Говорят "Страж-Птица" получила премию. От "Фонда фантастики". Радость-то, какая, Господи! Первый раз получили премию, которую не сами учредили. Целых двести рублей. Не помню сейчас товарного эквивалента, кажется на пару бутылок водки должно было хватить. Заявленный в начале 91-го призовой фонд благополучно скушала галопирующая инфляция. Хорошо, что я отсутствовал. Обязательно бы поблагодарил Михаила Альбертовича Якубовского.
Оба новорожденных благополучно забыты. Под столом ползает благодушный Сидорович. Видимо ему не хватило места. Его голова периодически выныривает, благодушно шутит и снова исчезает под столом. Левый край еще читает. Правый уже устал. Сборный хор "мертвяков" фальшиво затянул что-то патриотическое. Солирует Сергей Павлов-младший. Для своих – Малыш. Очень крепкий сибиряк. Друг моей босоногой юности. Смахнув скупую мужскую слезу, подхватываю со второго куплета…

Расходимся далеко заполночь. Многих приходится транспортировать. Самые большие сложности с Малышом. Он расположился на чужом диване. В контакт не вступает. Признаков разумной жизни не подаёт. Хозяин дивана Семецкий. Он в отчаянии. Он сдвигает правую ногу Малыша на пять миллиметров и падает обессиленный. На помощь приходит Андрей Синицын – человек во всех смыслах опытный. Долго учился в МЭИ и благополучно его окончил.
- Надо, - говорит, - зажать Малышу рот и нос одновременно.
Синицын утверждает, что таким неожиданным способом у них в общежитии поднимали даже мертвых негров. Я не согласен. Мне жалко друга босоногой юности. Ему дышать нечем будет. Одно дело мертвые негры, другое – еще живой Малыш! Синицын не сдаётся. Пока я отворачиваюсь, он проводит свой бесчеловечный эксперимент. Малыш отчаянно машет руками и вскакивает с дивана. Семецкий облегченно вздыхает…

Глава 5. Дети чугунных богов

Утро. Хмарно и снежно. Люди с минорным выражением на лицах бредут в сторону ресторана. Война войной – завтрак по расписанию. Много пустых мест за столами. Далеко не все успели привыкнуть к жесткому графику. Сталкиваюсь в коридоре с телевизионщиками. Эмансипированная дама, видимо журналистка, и оператор при ней. Судя по опухшим глазам, они не теряли времени даром. Фиксировали историческое событие. В Репино вообще никто не теряет времени даром. Место такое. Не зря здесь так много Домов Творчества. Борис Стругацкий напротив бодр и свеж. Он поглощает завтрак в окружении своих архангелов. Архангелы прячут взгляд и расправляют помятые перья. Кто-то из них закончил новую повесть. Вот и обсудили… В рукописи, естественно…

Официальное открытие уже состоялось. Мы на него опоздали. Говорят, Борис Стругацкий учредил новую премию. Вернее трансформировал прошлогоднюю. Наполнил её новым содержанием. И вручил в торжественной обстановке двум Михаилам – Успенскому и Веллеру. Теперь-то я понимаю, какой грандиозный момент имел наглость пропустить. Мог бы оказаться в числе очевидцев редкого природного явления. Первого в мире вручения премии "Бронзовая улитка". Я не виноват. Это самолет опоздал на шесть часов. У него керосин не вовремя закончился.
Впереди рабочие дни. Очень насыщенные мероприятиями. Секции, семинары, коллоквиумы, совещания, встречи, обмен опытом. Просто ни секунды свободной. Бедный Николаев носится по всему корпусу с криком: "Кто не спрятался, – я не виноват!" Обеспечивает явку. Явка обеспечивается неохотно. Она устала и хочет спать. Кого застает в номере, палкой сгоняет в конференц-зал.
Как бы ни старались организаторы, любой российский конвент все равно получается ностальгической смесью научно-практической конференции и сбора комсомольского актива начала 80-х. Их отдельные минусы, соединяясь в произвольных комбинациях, дают порой весьма неожиданный плюс. Многие комсомольские ритуалы так естественно вписались в быт всех без исключения конвенций, словно для этого и были придуманы.

В конференц-зале собрались книгоиздатели разного калибра. От маленьких до очень маленьких. Держатся независимо. В повестке дня – обмен опытом. Опыта, как ни крути, маловато – только апломб. Им в основном и делятся. Без сожаления. Берите, нам не жалко. Разговора о проблемах тоже не получилось. Проблемы-то есть, но у каждого свои. У кого с рукописями, у кого с переводчиками, у кого с бумагой. У некоторых, как я понял, самая большая проблема – с головой. К примеру, у безвременно почившего издательства "Глаголь". Или анекдотической "Академии" из Николаева. Борис Натанович мужественно сидел до конца. Кивал. Задавал умные вопросы. Ушел озадаченный. За ним с топотом потянулся длинный хвост из Люденов.

Глава 6. Волны, которые всех "гасят".

Людены – разговор особый. Это вроде люди, но как бы и не совсем. Метагомы, одним словом. Тайная организация каких-то строительных рабочих. То ли штукатуров, то ли каменщиков – я толком не разобрался. Всю сознательную жизнь они читают книги братьев Стругацких и считают в тексте количество запятых. Кто справился с задачей – добро пожаловать в общество себе подобных. Кто не сосчитал – погуляй пока. Травку пощипай.
Главное, они никому не рассказывают, как поступить в метагомы. Тайное ведь общество. Я догадался, но тоже никому не рассказываю. Из вредности. Разговаривают они на собственном птичьем языке, цитатами из произведений Стругацких. Поклоняются живому Богу и пророку его – Верховному Координатору. По утрам пьют кровь невинных младенцев, а ночами проводят обряд инициации с присвоением кандидату сакрального имени. Практикуют различные ритуалы, смысл которых рядовому обывателю не понять. Вообще, для такого обывателя встреча с Люденами чревата серьезным нервным расстройством. На что я человек выдержанный, и то, знаете, иногда оторопь берёт. Встретишься взглядом, к примеру, с Юрой Флейшманом и мурашки по спине строевым шагом ходить начинают.
Передвигаются они клином. В просторечье – свиньёй. Не менее десяти особей одновременно. К Стугацкому в этот момент лучше не приближаться. Самое разумное – по стеночке, по стеночке, задним ходом и за угол. Если некуда отступать, то лучше спрятаться – от греха. Черкова Андрея, к примеру, чуть не растоптали. Было такое дело. Сидел себе, никого не трогал. Книжку читал. Повесть Пелевина "Принц Госплана". Интересная книжка, вот и увлёкся. Снял он очки – хотел, значит, протереть их платочком, а тут откуда ни возьмись метагомы. Клином… Хорошо Чертков телосложением щуплый, успел под банкетку нырнуть. А если бы на его месте Малыш оказался? Или Можаев? Или Николаев, на худой конец? Страшно даже представить…
Николаев, кстати, хотел в эти самые Людены вступить. Боится наверное. Я, говорит, господа метагомы, свой – буржуинский. Думал они ему тут же отвалят ящик печенья и бочку варенья. А про запятые он не знал. Или знал, но считать поленился. И что вы думаете? Не приняли, естественно. Даже рекомендация Бориса Натановича, который к мнению Николаева прислушивается, не помогла. И где теперь Николаев? Нет Николаева. Есть Легостаев, который, как уверяют, очень на него похож. Не знаю, не знаю… Я тоже, впрочем, боюсь. Уже больше десяти лет прошло, а до сих пор мне снится бригадир саратовской группировки Вадим Казаков. Прищуривается и пальцем грозит: смотри, мол, Коля, – у метагомов длинные руки, особенно если в них шариковые ручки. Жуть!

Глава 7. Жизнь насекомых

Саша Диденко ни на миг не забывает о работе. На его хрупких плечах основные хлопоты по изготовлению тиража. Бумага, типография, экспедиция, финансы. Наш журнал бесплатный, поэтому нужны спонсоры. Охота на спонсоров – дело тяжелое и неблагодарное. Спонсоры хитры, коварны, осторожны. Они обитают в труднодоступных местах, искусно мимикрируют и с большой неохотой расстаются с деньгами. Саше приходится напрягать всю свою фантазию, каждый раз придумывая новую наживку. Обидно, что клюёт по большей степени всякая мелочь.
После нескольких часов засады, Саша вернулся в номер довольный. Привел Эдика Шура – главного редактора журнала "ФАНТАКРИМ – МЕГА". Сам по себе Шур добыча невеликая, ростом на голову ниже Саши, но за ним стоят внушительные капиталы минского концерна "Эридан". Саша ведет интеллигентный разговор о Литературе, мягко и ненавязчиво прощупывает собеседника на предмет возможных инвестиций. Но проницательного Эдика голыми руками не взять. Он обещает подумать, прикинуть, прозондировать. Ему лично наш журнал вполне даже импонирует, но есть ещё Потупа Великий и Ужасный – он главный, без него никак. Соглашаемся дождаться решения неведомого мне Потупы. Другого варианта всё равно нет. Я наивный. Я думаю о людях слишком хорошо. Циничный Диденко уже знает результат, и теряет интерес к собеседнику.

Неожиданно приходит Андрей Чертков. Его смуглое лицо скособочено, глаза нервно блуждают за сильными линзами очков. Он грустно вздыхает. Говорит: можно я посижу у вас? Это, мол, единственное место, где тихо. Мы отвечаем: конечно можно, какой разговор. Чертков родился в Севастополе, учился в Николаеве, живет в Питере. Очень деятельный человек. Всегда в работе. Когда-то о выпускал любительский журнал "Оверсан", потом его пригласили в Питер редактировать профессиональный журнал фантастики «Интерком». Он некоторое время задумчиво ёрзает в кресле, на пять минут покидает аудиторию и возвращается с рукописью. На обложке бородатая физиономия Распутина. Я в ответ достаю из сумки домашнюю заготовку – банку тушеной говядины. Почитаем, что там пишут иностранцы про нашего Григория.

Глава 8. Король – Лев.

Громкие звуки привлекают Льва Вершинина. Он кого-то ищет. Увидев хорошую компанию, остаётся навсегда. Лев Рэмович – профессиональный одессит. По образованию историк. Кандидат наук. Хорошо говорит и пишет плохую фантастику. Говорит:
- Можно я почитаю свои стихи?
Не дождавшись разрешения, начинает читать. Очень громко, с выражением. Чертков незаметно исчезает. Я тоже рад бы исчезнуть, но Вершинин смотрит в упор, видимо предполагая во мне слушателя. Стихотворение затягивается. Я начинаю понимать, что это поэма. Патриотическая. Главный герой – какой-то российский посол в Персии по фамилии Грибоедов. Эдик Шур благоговейно слушает. Лицо Вершинина сильно краснеет от натуги. Я незаметно отодвигаюсь, стараясь не обидеть автора. На кульминации Вершинин ревёт, как раненый слон. Качаются тяжелые портьеры. Катарсис. Аплодисменты, переходящие в овацию.

Опять появляется Чертков и предлагает дочитать про Распутина, там совсем немного осталось. Лев устал и его тянет на комплименты. Говорит:
- Ребятки, как же я вас всех люблю!
А сам на Эдика смотрит. Надеется в "ФАНТАКРИМЕ" напечататься.
- "Страж-Птицу" тоже любишь? - уточняет коварный Диденко.
Вершинин благодушно потягивается – о чем разговор! Так, мол, люблю, что кушать не могу. Все номера на память помню, а Саша Диденко для меня родного брата дороже. Саша не растерялся и говорит:
- На словах все любят, а ты делом докажи!
Вершинин пытается рвануть на груди отсутствующую тельняшку и выражает готовность немедленно стать спонсором. Одна проблема – отсутствие денег. На помощь неожиданно приходит Шур.
- Могу, - говорит, - безвозмездно, то есть даром, передать твой гонорар за опубликованный рассказ в фонд "Страж-Птицы".
В общем, молодец, Шур! Но и Вершинин молодец. Не отступает. Решительно пишет заявление на переуступку гонорара. Шур аккуратно сворачивает листок и прячет в карман…

Следующим утром – часов в двенадцать – Вершинин приходит в гости к Эдику и, болезненно сморщившись, говорит:
- Слушай, такой казус, черт подери! Я вчера минералки много выпил, ничего не помню. Кажется, я свой гонорар кому-то пообещал. Ты уж, будь добр, бумажку эту выбрось.
Вот такие они – спонсоры. И нет у Вершинина никаких братьев, как потом оказалось…

Глава 9. Понедельник начинается в субботу

С усилием вспоминаю день недели. Получается суббота. Законный выходной. Саша бодр и весел. За окном утро, а у него настроение хорошее. Он еще не знает о ловком маневре профессионального одессита. Я тоже не знаю. Мне хочется есть и спать. Голод пересиливает, поэтому идём в ресторан. Медленно и печально.
В гордом одиночестве сидит Семецкий и хмуро разглядывает салат. Вроде в Питер приехал, а салат родной – "Московский". Столы опять не заполнены. К жесткому графику так никто и не привык. Телевизионной дамы нет. Спустя год мне довелось увидеть отснятый материал. Душераздирающее зрелище. Молодой писатель Столяров дает интервью, сидя на заборе.

Почетная обязанность "почетных" гостей – присутствовать на официальных мероприятиях. Глаза слипаются. Монотонно бормочет Бережной. Он живет в Севастополе и дружит с Чертковым. Самого Черткова я не наблюдаю. Николаев тоже отсутствует. Бегает по коридорам в поисках кворума. С трудом улавливаю смысл происходящего. Кажется собрались переводчики с английского. У них проблемы. Много халтуры. Хороший перевод делать долго, а кушать хочется всегда. Семья, опять же, – дети, тёща, мать старушка… Мне кажется я это видел вчера. Тот же зал, тот же Бережной, те же проблемы. Какие переводы, когда большая часть присутствующих и с русским языком едва справляется? Они уличают друг друга в неточностях и оттачивают цеховое остроумие. За прошедшие годы, как я понимаю, проблемы не исчезли. Переводы все ещё невозможно читать, хотя количество их резко возросло.

Через пару часов появился Чертков. На лице крайняя степень смущения. Возвращаясь от нас, он еще куда-то зашел, а поздно ночью возвращался в свой номер. Поскольку лестницу одолеть не сумел, направился к лифту. В это время на другом этаже к лифту не спеша приближались Стругацкий и Сидорович. Нажимают кнопку вызова и беседуют о Литературе. Дверь распахивается. Они видят сильно уставшего Черткова, который, тем не менее, Стругацкого узнает. Обрадовался Чертков, собрал волю в кулак и говорит:
- Доброго здравия, уважаемый Борис Натанович. Не правда ли, сегодня на удивление тихий и приятный вечер? Позвольте поинтересоваться: в какую сторону вы собираетесь продолжать движение – вверх или вниз?
- Нам, собственно, вверх, - растерялся Стругацкий.
- Очень хорошо, значит по пути, - удовлетворённо говорит Чертков и нажимает кнопку.
Кабина уезжает. Стругацкий и Сидорович остаются…

Прошло несколько лет. Место действия другое, но персонажи те же – Стругацкий, Сидорович и лифт. Стоят они, значит, в холле и беседуют о Литературе. Все втроём. А когда дверь открылась, видят внутри голого по пояс, очень уставшего Олексенко, который Стругацкого не узнал, но всё равно очень ему обрадовался. Сидорович, напротив, не очень обрадовался и увел Бориса Натановича через холл ко второму лифту. Через пару минут этот второй лифт подъехал, а там снова Олексенко. Когда только успел?
Спустя ещё год на лифте рискнула прокатиться киевская беллетристка Анна Китаева. Дверь открывается. Стоят Стругацкий и Сидорович. Аня – девушка эрудированная, сразу Стругацкого узнала, про Черткова вспомнила и разволновалась вся…
- Вам куда – вверх? – вежливо интересуется Стругацкий. Все же дама, хоть и беллетристка.
Глаза у Ани такие умные, умные. Смотрит Аня на Стругацкого преданно, а сказать ничего не может. Оконфузиться боится. Борис Натанович вздохнул и уехал. Пришлось ей пешком подниматься.
Вот такая история…

Глава 10. Миттельшпиль

В коридорах подозрительная тишина и ранние зимние сумерки. По холлу третьего этажа задумчиво бродит молодой писатель Пелевин. Сам с собой разговаривает.
- Давай в гости пригласим, - предлагает Саша.
- Кого? – удивляюсь я.
- Витю Пелевина.
Я обреченно вздыхаю. Видимо, не судьба мне поспать.
- А выпить у вас есть? – подозрительно интересуется молодой писатель Пелевин.
Саша смотрит на меня. Я утвердительно киваю. Есть в загашнике одна рукопись. Сберегал на крайний случай.
Лицо Пелевина оживает.
- Один момент, - говорит, - сейчас подойду!
Уже в номере вспоминаю, что мы забыли оставить свои координаты.
- А как же он нас найдет? – спрашиваю у Диденко.
Саша загадочно улыбается. Он в Пелевина верит…

Году в девяностом мне пересказали близко к тексту "Затворника". Потом я что-то прочитал. Потом из всех углов – Пелевин, Пелевин… Надоело. Решил его игнорировать. Тоже мне, думаю, хрен с бугра. Мы и сами, можно сказать, с усами…
Идем по лестнице с Андреем Николаевым. Беседуем о том, о сём. Вдруг он говорит:
- Хочешь я тебя с Пелевиным познакомлю?
- Допустим, - говорю, - хочу.
- Витя, - поворачивается Николаев. – Познакомься с моим другом.
От неожиданности теряюсь. В любом случае – я представлял Пелевина иначе. А тут молодой парень с очень короткой стрижкой типа "полубокс". На джинсовой рубашке мексиканский орнамент. Лицо круглое, с высокими скулами и без малейших признаков интеллигентности. Взгляд, как у галапагосской черепахи. Я такой взгляд видел однажды у своего приятеля – старшего лейтенанта Скачковского, когда тот вернулся из двухлетнего круиза по пескам Таджикистана.
Равнодушно пожимаем друг другу руки. Витя. Коля. Очень приятно…

Говорят, Пелевин избегает тусовок. Говорят, живет в своей московской норе отшельником. Говорят, любит приколоться, а деньги зарабатывает торговлей компьютерами. В Питер его с большим трудом выманил Николаев. Целый месяц звонил – уговаривал. Пелевин сопротивлялся.
- А вдруг, - говорит, - не достанется мне эта ваша "Бронзовая Улитка"? Получается – зря съездил?
В общем, согласился. По семейным обстоятельствам. Сбежал от очередной пассии.
Якубовский жаловался: пригласили, мол, в гости Пелевина. Хотели посидеть, поговорить, как культурные люди. Витя четыре часа пил водку и рассказывал о компьютерных играх. Водка кончилась. Он сказал: до свидания – и спокойно ушел спать. У Якубовского потом два дня усы дыбом стояли. Я, лично, Пелевина понимаю – о чем можно с Якубовским разговаривать?
Борису Стругацкому тоже нравилось, как пишет Пелевин. Пригласил его на выездное заседание своего Семинара. Собрались все, кто мог двигаться. На Пелевина посмотреть, себя показать. Стругацкий выступил с приветственной речью. В том смысле, что неплохо бы объединить все здоровые силы российской фантастики. Витя похвалу выслушал, но от почетного титула духовного наследника братьев Стругацких почему-то отказался.
- Пусть, - говорит, - мертвые сами хоронят своих мертвых, а я буду копать в другую сторону.
Так и сказал. Обиделся, видимо, что "Бронзовой Улитки" не досталось.

Глава 11. Любовь втроем

Минут через пять – стук в дверь. Диденко торжествует. Я подсуетился – рукопись выложил на самое видное место. Первые неловкие реверансы. Спасибо, пожалуйста, садитесь на здоровье. Витя замечает коричневый аэрофлотовский стаканчик. Глаза загораются. Говорит:
- Ой, что это? Неужто в самолете спёрли?
- А то! – гордо отвечает Саша.
- Можно я из него пить буду? Он мне напоминает глиняную чашку для саке…
После первой не закусываем. После второй – аналогично. Потому, что нечем. Консервы благополучно истреблены. Саша сел чуть в стороне, поэтому отдуваться приходится мне. Надо же составить гостю компанию. Легкий разговор. Натужные вопросы. Сашу интересуют секреты мастерства. Он хочет поговорить о Литературе. Пелевин сразу насторожился.
- Э-э, ребята, вы случаем не филологи?
Мы недоуменно переглядываемся.
- Нет, мы инженеры. А что?
- Терпеть не могу филологов. О литературе можно только с технарями разговаривать…
Мысли о закуске уже не приходят. Пелевин наливает в чашку до краев и пытается согреть её руками. Саке пьют горячим.
- Откуда вы знаете, что в Николаеве есть улица Победы? Вы там были? – интересуется Саша.
- А что, действительно есть? – удивляется Витя. – Надо же!
- Как вы относитесь к творчеству Пупкина, Тютькина и Матютькина?
- А что, действительно такие есть? – опять удивляется Витя. – Надо же!
Пелевин расслабился. Оказалось, что он не водолаз. Он пижон и окончил МЭИ. На несколько лет позже Синицына. Музыка, кино, Крым, Коктебель, коммунисты. Он очень любит Куросаву, Кастанеду и "Tangerin Dreams". Моя жена тоже любит Куросаву, Крым и читала Кастанеду в самиздате, поэтому я в курсе. И в музыке не полный профан. Витя настоятельно советует почитать "Парфюмера" и "Костры амбиций". Долго рассказывает о своей поездке в Лос-Анджелес. Говорит: провез через границу контрабанду и заработат на этом 50 штук баксов. Я почему-то не верю, но врёт он убедительно.
Плавно переходим на секс и наркотики. Нам уже весело. Витя учит Сашу заваривать корень эфедра. Саша переспрашивает и тщательно конспектирует. Если нет корня, то подойдет эфедрин в ампулах. Что-то там в пропорциях. Растворить теплой водой и обязательно рукой накрыть – иначе реакции не будет. Принимать по столовой ложке за час до еды. Хорошо идёт под музыку "Tangerin Dreams". Потом, правда, так колбасит, что мало не кажется.
Когда кончилась первая рукопись, откуда-то возникла вторая. Саша уже искренне полюбили Кастанеду. Подарил Вите самое дорогое, что было – аэрофлотовский стаканчик (прости Николаев!). Стало совсем весело. На шум заглянул Юра Савченко из МГУ. Витя прочел коротенькую лекцию о современной эзотерике – буквально часа на полтора. Потом перешел к практическим занятиям. Телепортация, левитация, чтение мыслей на расстоянии, материализация духов и раздача слонов. Кроме Савченко, в результате опытов никто, к счастью, не пострадал. Лично я – вовремя сбежал…

Глава 12. Комеди дель арт

Вечером пошли искать коттедж, где обитают Людены. Стругацкий обещал провести мастер-класс. Диденко пригласили. Я из любопытства упал "на хвост". Впервые за несколько дней вышел на улицу. Незабываемое впечатление. В свете фонарей искрится снег. На крыше дерутся две вороны. Вдыхаю полной грудью свежий морозный воздух. С отвычки начинает кружиться голова. Нет, с этими рукописями нужно завязывать. Хотя бы на время…
Долго блуждаем среди провалов темных окон. Натыкаемся на единственный жилой коттедж. Перед освещенным крыльцом стоит огромный черный дог. Смотрит на нас, склонив лобастую голову.
- Утю-тю, - говорит Диденко. – Хорошая собачка!
Видимо это звучит неубедительно. Собачка не уходит. Мы топчемся на месте, не решаясь подойти к двери. Стоим достаточно долго. Дог радостно взлаял и заскочил за угол. Мы сделали два осторожных шага. Он тут же вернулся на пост.
- Что делать будем? – мнется Саша.
- Не знаю, - говорю я.
Становится зябко. Я надышался воздухом и хочу в теплое помещение. Выручил Можаев. Вышел покурить. Дог радостно поскуливая бросился ему навстречу.
- Вы чего там стоите? – удивляется Можаев.
- Да вот, собачку не может обойти…
- Это же Фунтик, щенок местного сторожа. Ему всего десять месяцев. Он с вами поиграть хотел.
Можаев хватает дога в охапку и заваливает в сугроб. Пока они с шумом и визгом возятся в снегу, мы просачиваемся в дверь.
Народу собралось на удивление много. Борис Натанович рассказывал историю создания "Улитки на склоне". Моё появление смутило Флейшмана. Рассеянно-счастливое выражение лица Верховного Координатора сменилось на угрюмо-раздраженное. Подрыв монополии на классика он простить не мог. Пришлось слушать, стоя на пороге комнаты. Правда Стругацкий сидел спиной ко мне, зато я имел возможность наблюдать за богатой мимикой Флейшмана.

Завтрак. Прощание. Снова аэропорт в Пулково. И приехали последними и уезжаем среди первых. Обслуживающий персонал испытывает неподдельную радость. Кинематографисты, мол, тоже не ангелы, но такого мы еще не видели.
Вылет опять откладывают на четыре часа. Причина стандартная – отсутствие керосина. Пристроились на верхнем этаже в зале ожидания. Пытаюсь дремать. Пластиковое креслице похоже на детский горшок. Вы когда нибудь пытались спать на детском горшке?
По залу бродит Лёня Куриц. Уважаемый человек. Бессменный председатель Николаевского клуба любителей фантастики с тех пор, как Чертков попал под колпак КГБ. Оказывается, он тоже в Репино приезжал, а я и не заметил.
- Здорово, - говорит, - земляки! Домой, значит, летим?
- Здорово, - говорю, - земляк.
А сам думаю: тамбовский волк тебе земляк. Пришлось искать другое место. От нечего делать разглядывал витрины книжных лотков и завистливо пускал слюни. К вечеру улетели. Саша всю дорогу спал, а я успел прочитать его журнал с повестью Пелевина "Принц Госплана". Очень понравилось. Даже не ожидал…
Have a nice DOS!
B>>